Народный лекарь

сайт народной и нетрадиционной медицины азиатского лекаря Эргашака

No result...

Авиценна - вся его идеи ценна

 

Абу Али ибн Сино означает – отец Али. Его звали Хусайн, а имя отца Абдуллох. Имя деда Сино. А Авиценна латинизированная форма псевдонима ученого.

Авиценну сейчас, узбеки называют, «наш», иранцы и таджики считают своим, хотя, узбеки, тогда как отдельная нация не выделялись. Факт, что ибн Сино родился (18 июня 980, умер 16 августа 1037 году) в нынешней узбекской земле в село Афшона, Бухарской области Узбекистана. Но у абу Али нет, ни одного произведения, написанные рукой ученым на узбекском языке, но и тогда фраза узбекский или таджикский язык не было. Вся творчества ибн Синой, написаны на арабском и на персидском языке. Авиценна написал множество трудов, главные из которых - Алкаонуну фит-тибб – «Законы медицины», Китаобуш шифао - "Книга исцеления".

Вслед за Аристотелем Авиценна подразделяет знания на теоретические и практические, которые называются так потому, что их предмет определяется исключительно человеческими действиями. К практическим наукам относятся этика, экономика, политика. Проблему сущности и существования Авиценна решает в духе неоплатонизма: божественное бытие, называемое Авиценной. Необходимо сущим, порождает посредством эманации все многообразие конкретного мира. В отличие от Платона он рассматривает материю за пределами эманации. Материя всегда предшествует существованию самой вещи… Ибн Сина - Донишнома («Книга знания»). М., 1957 Сталинабад. .Авиценна отрицал создание мира Богом и полагал, что мир существует вечно вместе с Богом, возникновение мира обусловлено эманацией из Богам, но множеств конкретных форм, проявления мира от единого постоянного существующего Бога. Здесь он выступал против монотеистического креационизма в различных формах. Авиценна стоит на позициях соотношения материи и формы, которые защищал Аристотель. Материя и форма не могут существовать самостоятельно, они тесно связаны между собой. В решении проблемы универсалий - одной из основных в средневековой схоластике. Авиценна, руководствуясь, аристотелевским соотношением формы и материи, полагает, что универсалии существуют и в вещах, и в человеческом уме, который извлекает их из вещей, и даже до вещей, и после них. Авиценна не сомневался в возможности познать мир, придавая большое значение логике и рассматривая ее как введение к любой науке. Божественная деятельность осуществляется по законам логики, имея тем самым интеллектуальный характер. Однако Бог не руководствовался при этом какой-либо целью, что означает, что развитие мира не носит фаталистического характера.

В вопросах психологии Авиценна идет вслед за Аристотелем и различает растительную, животную и разумную душу. Особо он рассматривает человеческую душу и не отрицает ее бессмертия. Однако он понимает это не в прямом смысле, а в философском, отрицая возможность переселения душ - метемпсихоз.

С сегодняшнего дня начинаю давать отрывки из некоторых произведений абу Али Хусайн ибни Абдуллох – Авиценны.

Абу Али Хусейн ибн Абдуллох - Авиценна

Газели

(араб. g’azal – стихотворная форма арабской поэзии)

1


Кто на земле блаженств не ищет, тот
Их в небесах навечно обретет.


Нам воздержанье, венчанное вздохом,
При жизни очищение дает.


И в рай однажды вступит, кто поодаль
Здесь оставлял страстей водоворот.


И ангелов у ног своих увидит,
Кто отрешится от земных забот.


А ты, моя красавица, я знаю,
Стремишься поступать наоборот.


Тебе от наслаждения отречься
Жизнь, полная соблазна, не дает.


Земная радость — это лишь мгновенье
Пред вечностью, которая нас ждет.


Уединись, как абу Али. Мгновенье
Предпочитать бессмертью не расчет.

2


На свете был я несколько деньков,
Прошел сквозь бурю логово песков,


Над мудрецом смеялся и при этом
Невежду возносил до облаков.


Ничтожно льстил и гневу предавался,
Теперь душа грязнее каблуков.


И пламень, что из сердца высекал я,
Кропил слезами, как из родников.


Избавиться от дьявольских страстей я
Не в силах был, как пленник от оков.


Гулял, очей веселья не смыкая,
Но жатва, — норов у нее таков,—
Являясь в срок, под корень косит злаки,
Пришлось пожать все то, что я посеял,
Как в мире повелось с покои веков.


Что делать? Я к своей вернулся сути,
Уйдя от суеты, как от клыков.


Где был — не знаю, а куда исчез я
Не скажет ни один из знатоков.

3


Прекрасно чистое вино, им дух возвышен и богат,
Благоуханием оно затмило розы аромат.


Как в поучении отца, в неге горечь есть и благодать,
Ханжа в вине находит ложь, а мудрый истин щедрый клад.


Вино разумным, не во вред, оно погибель для невежд,
В нем яд и мед, добро и зло, печалей тень и свет услад.


Наложен на вино запрет из-за невежества невежд,
Безверием расколот мир на светлый рай и мрачный ад.


Какая на вине вина за то, что пьет его глупец,
Напившись, пустословить рад и, что ни скажет, невпопад.


Пей мудро, как Абу Али, я правдой-истиной клянусь:
Вино укажет верный путь в страну, истин ветроград.

4


Десять признаков есть у души благородной,
Шесть ее унижают. Быть нужно свободной


Ей от подлости, лжи и от зависти низкой,
Небрежения к близким, к несчастью и боли народной.


Коль богат, то к друзьям проявляй свою щедрость,
Будь опорою им и звездой путеводной.


А впадешь в нищету — будь и сильным и гордым,
Пусть лицо пожелтеет в тоске безысходной.


Краток век, каждый вздох наш быть может последний,
Не терзайся о мире заботой бесплодной,


Смерть играет без устали в нарды: мы шашки,
Мир — доска, день и ночь, как две кости, в руках небосвода.

Касыды

( араб. qasida – хвалительное стихотворение)

1


Былое жилище, ты стерто превратностью жизни,
Затоптано в прах. А кого предавать укоризне


За все, что случилось? Иль, может, надгробие это
Над прахом твоим? Зыбкой памяти черная мета?


Не ты ли, исчезнув, со временем тайною стала?
И прошлое мне эту тайну раскрыть завещало.


Наследую камин разрушенных я водостоков,
Немало по ним дождевых прожурчало потоков.


И камень очажный в ложбинке, что словно украдкой,
Меж холмиков, черной прижался к земле куропаткой.


На нем от огня виден след мне, действительно, вечный.
Такой же в груди остается от муки сердечной.


Былое жилище, ты полнишь, как тучи косматы
Клубились над кровлей я слышались грома раскаты,


Как стрелами небо пронзали веселые грозы?
Пора над тобою пролить им кровавые слезы,


Оплакать всех тех, кого помнят развалины эти,
Безумно любивших и добрыми слывших на свете.


О, если б могли нам о прошлом поведать руины,
Далеких событий пред нами возникли б картины.


Но я утверждаю, что смысла полны и значенья
Безмолвные речи, что к нам обращают каменья.


Поверьте, о многом поведать нам могут руины,
Сослаться могу на свои, для сравненья, седины.


Они говорят, что зазубрился нрав мой, а в слове
Былой остроты не хватает и пылкости крови.


Седины не в радость, но в это же, самое время
Надежда все чаще подать нам старается стремя.


Быть самоуверенным в поздние годы опасно:
Себе самому ты ошибкой грозишь ежечасно.


Что вижу я ныне? В упадке и честь, и ученость,
И в прошлом остался мысли людской утонченность.


Сегодня к тому же не видят в достоинствах проку,
Возносят невежд и легко предаются пороку.


И мир предстает мне обителью знати и черни,
Где хаос и тлен, где пируют могильные черви.


А, может быть, сам он мертвец, преисполненный гнева.
Червей этих жрет, ублажая голодное чрево?


Мир сгинет в грехе иль, как праведник, встанет из праха?
Проведать могу ли я предначертанье аллаха?


К перу припадая, пишу: не стремитесь к богатству
И помните: алчность подобна всегда святотатству.


К перу припадая, еще я пишу на бумаге:
Подобен скоту, кто забыл благочестье во благе.


Жизнь верхом блаженства — лишь может казаться животным
При сытой жратве и хозяйском уходе добротном.


Под пологом синим и тайною звездной цифири
Богаты одни, а другие — мудры в этом мире.


Но с мудрыми разве богатые могут сравниться?
Хоть жребий мне выпал среди богатеев родиться,


На льва похожу я, что в джунглях живет одиноко,
Когда с богачами соседствую волею рока.


На голову выше сородичей прочих не я ли?—
Но это понять хоть один из них может едва ли,


Кого удивят они? Чем они могут гордиться,
И разве цена их с моею ценою сравнится?


Я — дождь благодатный, они — суховею подобны,
Я — знаньями славен, они — неразумны и злобны.


Перо свою верность хранит мне в мгновенье любое,
Руке не изменит меч острый мой на поле боя.


И в бой я кидаюсь с весельем души беззаботным,
И враг отступает подобно трусливым животным.


И небо от пыли и пролитой крови чернеет,
Хоть за полдень только, а кажется, что вечереет.


Захватим добычу мы, благословляя удачу,
И враг за убитых заплатит нам выкуп в придачу.


Теперь я хочу, соблюдая законы приличья,
Напомнить невеждам, чье слышится косноязычье:


В речах языку нанести вы стремитесь увечье,
Он мог бы погибнуть, когда б, не мое красноречье.


Вокруг знатоки утверждать до сих пор не устали,
Что должен язык говорить лишь моими устами.


Повсюду известна наукой моя увлеченность,
Познанья копье не моя ль заточила ученость?


Учителем стал я всех тех, кто учиться желает,
На гибель невеждам пусть знамя науки блистает,


Да жаль, что судьба не всегда мне дарит свою милость.
Поддержка друзей на укоры сегодня сменилась,


Когда б против рока пойти я решился в гордыне,
Не зная упрека, всего бы добился я ныне.


Не страх за себя ощущал я в иные минуты,
Боялся я вызвать слепое безумие смуты.


И если продлен будет век мой превратной судьбою,
Поверженных в прах я увижу врагов пред собою.


Хоть станут оплакивать люди мои неудачи,
Не буду участвовать в их преждевременном плаче.


И черные тучи моей не закроют дороги.
Меч спрятан в ножнах, но безмолвен до первой тревоги.


Кузнец из железа скует, проявляя упорность,
Коню удила для того, чтоб являл он покорность.


И верится людям, что нити есть волосяные,
Которыми рты зашивают в годины иные.


При жизни пророка и первых наследников веры
Бестрепетно овцы паслись возле львиной пещеры.


Собой справедливость венчала и землю, и воды,
И не враждовали тогда меж собою народы.


А ныне вражда, как зима, воцарилась повсюду,
А скорбная доля досталась бесправному люду.

2


Давайте память воздадим всем жившим здесь когда-то,
И наши слезы посвятим ушедшим без возврата.


Был краток их нелегкий век, что натрудил им руки,
А как печалимся давно мы в горестной разлуке!


Нельзя жалеть, чтобы вокруг все было так, как было,
Унять вращающийся круг какая может сила?


Ничто не вечно под луной, смысл бренности не скроешь,
Зачем сокровища копить — не станет и сокровищ.


Моим хулителям, друзья, поведайте при встрече,
Что буду без обиняков к ним обращать я речи.


И от решенья своего не отступлюсь, ей богу,
Его не зря я оседлал, как скакуна, в дорогу.


Начнем молиться иль вновь в слезах над словом дышим,
Мы снова недругов своих не видим и не слышим.


Когда я плакал о Суде, то слез моей кручины
С ресниц немало пролилось на скорбные руины.


И поднял я глаза свои, склоненные, как лозы,
И сердцу лить я приказал невидимые слезы.


Где превратился во прах былого дома стены,
Еще я сердцу приказал не совершать измены.


Подруги милые Суда — прекрасные создания,
Но сердцем овладеть моим явилось к ним желанье.


Они старались в него вселить любви тревогу,
Но в сердце бедное мое закрыл я им дорогу.


Как мой наветчик не силен, он не имеет мочи
Десницу дня укоротить или десницу ночи.


Душою чуток я всегда, как истый мусульманин,
Но бедный слух мой, что не глух, наветами изранен.


И седина меня корит, все приложив старанья,
И ежедневно говорит о пользе воздержанья.


Хоть соглашаюсь всякий раз я с грустной сединою,
Не в силах молодость забыть под желтою луною.


Моей не рано ль седина прельстилась головою,
И привечает только мрак, гнездясь над ней совою?


И седины все чаще мне слышны напоминанья,
Что как ни пыжусь, отвратить не в силах увяданья.


Похоже, скряга из угла, став тощим, как бумага,
Меня поносит лишь за то, что я, как он, не скряга.


Подслеповатый бросив взгляд, как будто бы из щели,
Меня считает он не тем, кто есть я в самом деле.


Он говорит, что у меня, как сито, руки в дырах,
А эти руки столько раз поддерживали сирых.


И добавляет: «Вижу я, ты постарел, мошенник,
Хоть проку нет тебе в деньгах, а ты все жаждешь денег.


Хоть ты уже, как лунь, седой, ни словно подаянья
Утехи просишь молодой, в порыве упованья».


Хоть я увенчай сединой, смотрю на жизнь иначе.
И в ней, чем больше раздаю, тем становлюсь богаче.


Меня чернят молвой худой за пламень страсти поздней,
Мол, надо деве молодой моих бояться козней.


Но прибегать не привыкать клеветникам к обману,
И той, что встретится со мной, я делать зла не стану.


Слоном от века верблюжат пугают повсеместно,
А слов ни в чем не виноват, что каждому известно.

3


Желанья твоего не спросит седина
И в должный срок, как снег, появится она.


Коль хочешь скрыть ее — покрась иль остриги,
Но что ушла она, ты сам себе не лги.


И если седины возник лишь первый след,
А ты, как от беды, кричишь на целый свет.


В смятении каком окажешься, когда
Вся голова твоя окажется седа.


Зеленую листву пленительных утех
Холодный ветер в срок срывает, как на грех.


На жизненном пути не избежать утрат
И знай, на нем цветут не только розы, брат.


Превратна наша жизнь я путник не одни,
Уйдя, порос травой задолго до седин.


Быть алчным стерегись, и, сохраняя честь,
Не требуй от судьбы ты большего, чем есть.


Знай, будит жадность в нас погибельную страсть,
И кто охвачен ей, тому легко пропасть.


Стяжатели богатств впадают в маету,
При этом обречен их дух на нищету.


Воистину из нас тот муж исполнен сил,
Кто гибельную страсть в душе своей смирил.


И счастье тот познал вдали от суеты,
Кто на мученье шел во имя правоты.


Без меры жрал и пил обжора вечер весь,
Пока не ощутил в своем желудке резь.


Обжора враг себе, а льстец — другому враг,
Он убивает нас, хотя желает благ.


Скользя по волосам, не так ли гребень вот
Из нашей головы с корнями волос рвет?


Ты прочь гони льстеца, а грешника приветь,
Когда клянется он жить благородно впредь.


И, голову сломя, кидаться не спеши
В тот промысел, какой тревожен для души.


Ты юношу наставь, а старика почти,
Виновного юнца со злобой не шерсти.


Ты вспомни, что, когда был молод и удал,
Такие же, как он, ошибки совершал.


И юноше совет ты подавай, любя,
Но старика учить спаси господь тебя,


Совет твой для него, хоть ты в большой чести,
Колючка, что ладонь пронзает до кости.


Завистники во мне старались вызвать гнев,
Но я сдержал себя, его преодолев.


И в придорожный прах отбросил потому
Я каждого из них, подобного дерму.


И не подняться им из праха никогда,
И выше звезд других взошла моя звезда.

4


О детстве сны ты видишь до сих пор,
Хоть молодость уже за гранью гор.
Почто, скажи, хоть кудри в седине,
Картины детства видишь ты во сне?


Был в юности ты дьяволу сродни,
Но вешних лет давно померкли дни
И остудить, как пашню, что черна,
Твою башку сумела седина.


И чернокрылых птиц висков твоих
Когтили враз два сокола седых.
Как будто стерлись юности черты,
И словно потерял из виду ты


Возлюбленной жилище, где не слаб.
Когда-то отличался твой рубаб.
Черт юности блистательный чекан
Не седина ли скрыта, как туман?


А дом любимой, в силу торжества,
Собою застит буйная листва.
Седины подают о смерти вести,
А зелень — знак, что жизни вечно цвести.


Таков закон людского бытия,
В противоборство с ним вступил бы я
И поднял бунт, но он непоборим,
Как путами повязаны мы им.


Судьбы неотвратимость понял я,
Тогда терпимость родилась моя.
Мир совратить, аллах его прости,
Меня пытался с верного пути.


И ошибался, будучи неправ,
Я ложный путь за истинный приняв.


Среди людей живу, дела верша,
Но им моя неведома душа.
В завидной вышине плывет она,
Над подлостью людской вознесена.


И мучились в догадках сколько раз
Те, кто в слепом невежестве погряз.
Чтоб выяснить, а кто же я такой,
Ученостью смутивший их покой?

5


Готов больного исцелить всевышний,
В заботе этой я, как врач, не лишний,


И в бейтах вновь, не делан секретов,
Подать обязан несколько советов:


Когда лицом больной от крови пылок,
Пиявки след поставить на затылок.


Ои мало пищи должен есть мясной,
Не пить вина ни капельки одной.


А перед сном тепло не укрываться,
И соком розы утром умываться.


Все исключить от гнева до испуга
И ворот не застегивать свой туго.


Больной, к моим прислушавшись советам,
Здоровым станет, я уверен в этом.

Кытъа
(араб. - форма лирической поэзии)
1


Вода из кувшина, да хлеба кусок,
Да платье в заплатах, как старый мешок,
Вот все, что имел я под желтой луною,
Где пленников алчности губит их рок.


Клянусь, ни одни из всесильных владык,
Хоть подать со всех получить он привык,
И ни один из эмиров на свете,
Который гаремом и войском велик.


Большего счастья — едва ли достигли,
Чем сам я — всех дервишей бедный двойник.

2


Кто незряч, не видит солнца, хоть и на небо глядит,
Смысл прозренья для невежды за семью замками скрыт.


Беды все, как из железа, для которых я магнит,
И ко мне из них любая устремиться норовит.
Богу жалуюсь на жизнь я, что меня она все старит,
И, оставшись молодою, беззаботно вдаль летит.

3


Избавлюсь скоро от мирских кручин,
Увижу, что не видел ни один
Ни человек, ни джин. Уйду отсюда,
Где жил, пронзаем стрелами годин.
Щит кованый они пробить могли,
Где нищему, стоящему в пыли,
Скупился поднести кусок лепешки
Иной владелец пахотной земли.
Где легкие задачи разрешали,
Но пред бедою головы теряли.

4


Возвысить душу знаньями стремись,
Она вместит их, словно звезды высь.
Душа — светильник, чей огонь познанье,
Аллаха мудрость — масло для него.
Погас светильник — это знак того,
Что кончилось твое существованье.

5


Кто знает цену сущности своей,
Тот самый предостойный из людей,
И помнит он, кто в совершенной форме
Явил его в подлунный мир страстей.
Растений души чувственным под стать
И сходство их нетрудно доказать,
Но как душа, что чувственной зовется,
Верх над меньшой сестрой сумела взять?
И тем, чей ум пытлив в младые лета,
Я говорю:— Есть не одна примета,
Что утверждает неопровержимо
Родство всех душ со дня творенья света.
На вещие готов сослаться знаки,
Где окружают нас цветы и злаки.
О, сколько бедствий правят в этом мире,
Где сонмы душ блуждают, как во мраке.

6


Ты к дружбе с каждым встречным не стремись
И тайн не поверяй кому попало,
Гони лжеца, пройдохи сторонись,
Иначе повредишь себе немало.


И воле подлеца не покорись,
Не превышай дозволенного, меры,
А запятнаешь честь, как не винись.
Как слез не лей — слезам не будет веры.

7


«Темен век, — подумал я, — милосердия в нем нет,
И давно у доброты стал подслеповатым взор.
Зодиака полный круг описали семь планет,
И великое число на тот свет с долин и гор
Благороднейших мужей за двенадцать лет ушло
И обратно ни один не вернулся до сих пор».

8


…На поклонников спешишь, неприязнь обрушить ты,
Кровь из раненых сердец растеклась под стать зари.
Из пучины жизни ты у порога своего
Вытащишь пустую сеть иль с жемчужиной внутри?

9


О наследниках заботясь, дни и ночи напролет,
Что бы ни было, за это их отец не упрекнет.
Но превратна жизнь, и могут ждать наследников напасти,
И отца они за это не корят пусть в свой черед.

10


Лжи и пагубной страсти тенета стремись разорвать,
Поведешься с ничтожным и станешь, как дурен, отвратен.
Но гармонию мира способен ли смертный постичь,
Чей приход и уход для него самого непонятен.

11


Невежды, затаивши в сердце страх,
Болтают всюду о моих грехах —
Так рвы копают в страхе перед львами,
И хрипло лают псы на львов впотьмах.
Ловлю исподтишка косые взоры
Невежд, чья совесть превратилась в прах.
И все из-за того, что я стремлюсь к сознанью,
А их духовно умертвил аллах.

12


Достоин удивленья этот сброд,
Ему покоя зависть не дает.
Исподтишка глупцы меня бранят,
Хулами сотрясают небосвод.
Их раздражает мой глубокий ум,
У них самих на мудрость недород.
Завистников выводит из себя,
Что бесконечно чтит меня народ.
Поистине подобен я горе,
Вокруг меня козлиный хоровод.
Беснуясь и завидуя горе,
Он, осердясь, ее рогами бьет.

13


Не скудельный сосуд я, не червь, не слепец,
А вместилище мысли, природы венец.
Я достигну предела надежд и стремлений,
Или пусть меня срежет безжалостный жнец,

Рубаи

(араб. rubao'i - четверостишие)

1


Велик, прославлен в мире Авиценна,
Но он по-прежнему и наг и сир.
О мудрости твердят: она бесценна,
Но за нее гроша не платит мир.

2


Вашу ложь не приемлю, я — не лицемер,
Поклоняюсь я истине — лучшей из вер.
Я один, но неверным меня не считайте,
Ибо истинной веры я первый пример.

3


Когда б я мог сорвать всеведенья цветок,
Познать удел судьбы и бед моих исток,—
Зажил бы я тогда беспечно и спокойно,
Не проливал бы горьких слез поток.

4


Не будешь пить вина — мальчишкой назовут,
А будешь часто пить — ханжей услышишь суд.
Бродяга, шах, мудрец — пить могут эти трое.
Ты Не из них? Не пей: с земли тебя сотрут.

5


Вино — наш друг, но в нем живет коварство:
Пьешь много — яд, немного пьешь — лекарство.
Не причиняй себе излишеством вреда,
Пей в меру — и продлится жизни царство.

6


О душа, ты желаньем и страстью полна,
Торопись, ибо жизнь на мгновенье дана.
И зачем тебе почести, власть и богатства,—
В верной дружбе твоя золотая казна.

7


Друг мой в гостях у врага моего ежечасно,
С другом теперь, безусловно, встречаться опасно.
Сахара бойся, к которому яд примешали,
Муху гони, что на кобре сидела ужасной.

8


Море слов сокровенного смысла полно,
Этот смысл я читать научился давно.
Но когда размышляю о тайнах Вселенной,
Понимаю, что мне их прочесть не дано.

9


Много лет я скитаюсь в юдоли земной,
Суть людей, безусловно, разгадана мной:
Все они или бороду гладят смущенно,
Иль зубами скрежещут, терзаясь виной.

10


Тайн хранить не умеет глупец и бахвал,
Осторожность поистине выше похвал.
Тайна — пленница, если ее бережешь ты,
Ты у тайны в плену, лишь ее разболтал.

11


Ты, оставивший в мире злодейства печать,
Просишь, чтоб на тебя снизошла благодать.
Не надейся: вовеки не будет прощенья,
Ибо сеявший зло — зло и должен пожать.

12


Чтоб от раскаянья себя в последний час избавить,
Трудись, старайся на земле лишь добрый след оставить.
Не полагайся, что потом, назавтра будет время,
Когда ты сможешь все грехи и глупости исправить.

13


Сердце жадно спешило пройти этот путь,
Все понять и в глубины вещей заглянуть.
Мудрость — тысяча солнц! — мне в дороге светила
Сердцевины достиг, но не познана суть.

14


Встретишь этих невежд, двух-трех гордых ослов,
Притвориться ослом постарайся без слов.
Ибо каждого, кто не осел, — эти дурны
Обвиняют тотчас же в подрыве основ.

15


Смотрит ворог, как злобный паук, на меня,
Если б мог посмотреть он, как друг, на меня.
Все, в чем злобному видятся глупость и вздор,
Мудрость и красоту видит дружеский взор.

16


За истиной иди — и путь найдешь вперед.
Отринь земной соблазн — в душе весь мир живет.
Поистине душа — божественный светильник,
И свет наук она, себя сжигая, льет.

17


Незримо ты к летам приходишь белым,
Пока ты в силах, занимайся делом.
Скажи, что можешь завтра сотворить,
Коль станешь немощен душой в телом?

18


Земля подобна шахматной доске,
Фигур без счета у Судьбы в руке.
В небытие ушли и царь, и нищий,
Пока мы здесь, а будем вдалеке.

19


На твое лишь милосердье уповаем мы, аллах,
Нерадивые в молитвах, неповинные в грехах.
Твоя воля беспредельна, потому смогли возникнуть:
В сердце грешника — надежда, а в душе святоши — страх.

20


Отлетела моя юность — ненаглядная весна,
Стал похож я на вершину — это времени вина,
И меня, раз белоглав я, жизнь-кормилица по праву
Из сосков надежды черным молоком поить вольна.

21


Когда создан был влюбленный небесами в честь земли
И хмельную чашу страсти ему выпить поднесли.
Словно мед, смешав янтарный с молоком, о Бу Али,
Не твою ли душу с телом влили в этого Али?

22


Эй, кравчий, соскучился я о вине!
Вновь выпью и бога увижу на дне.
Хочу совершить омовенье души я,
Кувшинчик безносый подай-ка ты мне!

23


Твоя коса, как эфа, опасна, говорят.
Но заглянуть боится в твой изумрудный взгляд,
И по спине сползает до самых пят и вьется
Дорогами земными твоей походке в лад.

24


Не всякая красотка, что нас пьянить вольна,
Свой нрав у золотого переняла вина,
Но потому подобна сама вину бывает,
Что часто повергает, как недруг, нас она.

25


О солнце-странник, ты одно такое в вышине,
Из мрака ночи возвратись с подарками ко мне.
Как я влюбленного, едва ль встречало ты хоть раз,
Пыль на лице моем лежит, в душе моей — печаль.

26


Мир — это тело мирозданья, душа которого — господь,
И люди с ангелами вместе даруют чувственностью плоть,
Огонь и прах, вода и воздух — из их частиц мир создан сплошь.
Единство в этом, совершенство, все остальное в мире — ложь.

27


Каждый образ и каждый исчезнувший след
В усыпальницу времени лягут на тысячи лет.
И на круги своя наши годы когда возвратятся,
Сохраненное бережно явит всевышний на свет.

28


Бог звездное ожерелье успел к утру разорвать
И в синюю чашу звезды швырнул, жемчугам подстать.
Он накануне ночи бывает, как я, влюбленным,
И поступать, как безумец, готов на заре опять.

29


Чару полную любви, сердце, пей до дна, как роза,
И в одежду облачись, чтоб была красна, как роза.
У любви, что у свечи, золотой язык багрится,
И грешна твоя вина, если глух пред ним, как роза.

30


Кустистая роза. И несколько рук
К подолу ее потянулись вокруг.
Влюбленные жадно цветы обрывали
И разорвался подол ее вдруг.

31


Огненным ветром роза, как девушка, обнажена.
Нам в честь ее целомудрия, кравчий, налей вина!
Пусть дочка лозы походит цветом на эту розу,
За непорочность которой осушим чаши до дна.

32


Я — плач, что в смехе всех времен порой сокрыт, как роза.
Одним дыханьем воскрешен или убит, как роза.
И в середину брошен я на всех пирах, как роза.
И вновь не кровь моя ль горит на всех устах, как роза?

33


Какое сердце познает тайны ее хоть часть?
Какое ухо сумеет к слову ее припасть?
Светит луна иль солнце — возлюбленная прекрасна,
Но разве ее красою мой взор насладится всласть?

34


Суть в существе твоем отражена,
Не сможет долго тайной быть она,
Не потому ль, что суть любой натуры
В поступке, словно в зеркале, видна.

35


О боже, твои совершенны творенья,
Почто угрожаешь нам за прегрешенья?
Мы разве вольны в своих грешных поступках?
Когда мы грешны — ниспошли нам прощенье!

36


Из блаженств носил я пояс. Не осталось ничего.
Жил, о деле беспокоясь. Не осталось ничего.
Будь свечою — изошел бы я слезами от тоски,
Выл бы чашею Джамшида — разлетелся б на куски.

37


Жемчуг с губ ее сорву не за тем, чтоб класть в карман,
Все фальшиво наяву, что ложится нам в карман.
Я решил зашить карман. И любимая сквозь смех
Мне сказала:— Много ль тех, кто, как ты, зашил карман?

38


Из дома чуть свет я уйду за высокой звездой,
Уйду от сует, что меня окружают ордой.
Оставив одежду в руках материнских, уйду я,
Чтоб, как Иисусу, омыться святою водой.

39


Поступку, чтобы пользу произвел,
Дан смысл, как подлежащему глагол,
Творца деянье в том и этом мире
Не замысла ль венчает ореол?

40


Основа двух начал — дыханье: вздох и выдох,
И жизнь на том стоит в многообразных видах.
Но вечна ли ее воздушная основа?
На это даст ответ, кто был на панихидах.

41


Огнем и влагой тела, второй душой его
Зовется кровь, но только в темницу отчего
Заточена на годы, отпущенные нам?
И почему порою не стоит ничего?

42


Пять чувств от слуха и до зренья
Даются нам для внешнего общенья,
А мысль и память внутреннюю службу
Несут, определяя все решенья.

43


Налейте вина мне, пусть длятся года,
Налейте, чтоб радость была молода.
Вино, что огонь, но земные печали
Уносит оно, как Живая вода.

44


Заслугам грехи предпочли вы считать,
Но ради аллаха молю вас опять:
Вы пламень возмездия не раздувайте,
Зачем меня гневу небес предавать?

Бейты

(араб. bayt – двустишие)

1


Заклинаю тебя, небо, бога ради, дай ответ:
Ты вращаешься, но есть ли в этом смысл, какой иль нет?

2


Я в темницу заточен был наветчикам в угоду.
И в раздумье погружен, как мне выйти на свободу.

3


По ушедшей молодости траур я ношу теперь.
Почему же ночь приходит в черном, не познав потерь?

4


Когда умрем, то все до одного
Познаем, что не знаем ничего.

5


«Я стократ щедрей тебя», — похваляется иной,
А просители придут, повернется к нам спиной.

6


Сердца наши, скальной породы, связала любовь оттого,
Что ты неприступна, как камень, а я — терпеливей его.

7


Басмой волосы окрашу, снова буду молодым,
Но не ранее, чем ворон, сможет стать, как я, седым.

8


Она косы смоляные расплела, пугая ночь,
Лик снял ее при этом, и бежала в страхе ночь.

9


Воистину чудесные дела: возносятся безмозглые тела,
Их наделила тупостью природа, а родовая знатность вознесла.

10


Растительную если ты предпочел еду,
То с пищею скоромной будь строго не в ладу.

11


Не лезь в огонь и к банному котлу
Не прижимайся, если он в пылу.

12


Умерен, будь в еде — вот заповедь одна,
Вторая заповедь: поменьше пей вина.

13


Как от слепцов скрыт солнца ясный свет,
Так для глупцов дороги к правде нет.

14


Коль смолоду избрал к заветной правде путь,
С невеждами не спорь, советы их забудь.

15


Чем реже рука поднимает застольную чашу вина,
Тем крепче в бою и храбрее и в деле искусней она.

16


Благо, если до последней из дорог
Ум не знал бы ни сомнений, ни тревог.

продолжение следует.


Нравится

Форма входа

Кто на сайте

Сейчас 553 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте